Непростые разговоры с ребенком

IMG_9371

Этот текст, текст о том, как говорить с детьми о страшном, неприятном, пугающем и о том, что сложно объяснить, отчасти связан с последними страшными событиями, а отчасти и нет, потому что это очень давние мысли, которые давно собирались одна за одной. Сложный текст, но я попыталась.

После трагедии в Кемерово снова появилось много текстов, которые помогают родителям говорить с детьми на такие темы. Например, вышел вот такой вот очень внятный мануал психотерапевта Екатерины Сигитовой о том, каковы могут быть алгоритмы ответов на вопросы и не только. В нем есть даже очень важное стартовое – как понять, нужно ли с ребенком говорить, знает ли он что-то, слышал ли, нужен ли ему разговор.

 

Более общий, я бы сказала, текст вышел на «Медузе». Семейный психотерапевт Гражина Будинайте  также давала рекомендации, когда следует начинать такие разговоры и как их вести так, чтобы не создать детям дополнительную тревогу, бесконечный страх.

 

В обоих текстах есть важная вводная – что такой разговор в случае с детьми должен быть все же ответом на запрос. Будинайте также много говорит о важной вторичной травматизации взрослых, которую мы переносим на детей. Очень сложно в такой ситуации не создавать дополнительную тревогу, сложно контролировать себя и сложно сделать так, чтобы твое состояние не было состоянием воздуха в вашем с ребенком пространстве.

 

Для меня эта тема острая и большая, потому что мой ребенок в пять лет значительно включен в наше с мужем информационное пространство. Причем, если честно, я считала, что это в известной степени норма, но после разговора в Facebook (спасибо всем, кто высказался!) я поняла, что это не совсем так, что многие дети достаточно изолированы от взрослого информационного фона. Возможно, это тоже правильно, чтобы дети были дольше детьми. Не знаю, как правильно.

 

В ситуации с К. все достаточно понятно. Он много времени проводит с нами с мужем и слушает наши разговоры. И как бы мы не старались фильтровать некоторые темы, для нас они так много значат, что он все равно слышит и просит объяснить. Помимо этого ребенок вместе со мной слушает радио в машине. Конечно, я могла бы выключать радио, но делать это всегда я не считаю нужным и возможным. А в новостях, даже пятиминутных, не всегда единороги и розы.

 

Какие-то ситуации возникают сами собой из реальности, которую он наблюдает. Бывают простые. Например, почему некоторые машины с мигалками могут нарушать правила и ехать там, где другие машины не едут. Или, например, мы каждый вечер ездим домой мимо Новодевичьего кладбища. Однажды он — К. тогда было четыре года — заинтересовался, что за этим красным забором. В итоге мы двадцать минут в машине говорила о смерти, потери, принятии. Это был очень непростой для меня разговор, во многом из-за его спонтанности и из-за того, что мне самой не всегда просто говорить о смерти даже со взрослыми. Например, о принятии потери.

 

Мы много говорили о войне. В те же четыре, когда его заинтересовало, почему по городу едут танки.  Это был важный для меня разговор с мальчиком, потому что я считаю, что ребенок должен с детства чувствовать важность и хрупкость человеческой жизни и мира. Прекрасного мира.

 

Мы были в Ницце после теракта – когда набережная была еще покрыта цветами, игрушками и свечами. У меня не было варианта НЕ говорить, потому что ребенок постоянно спрашивал, что случилось. Я старалась объяснить ему о том, кто такие террористы, о том, как ценна человеческая жизнь, а, заодно, сделать так, чтобы он не боялся проезжающих мимо грузовиков.

 

Сейчас мы говорили о пожаре. Это был тоже сложный для меня разговор, потому что я потеряла нить и умудрилась сделать так, что ребенку стало очень страшно. Он услышал о пожаре с новостях и спросил – «Как же так». Тут я относительно справилась. Незадолго до этого мы ходили на экскурсию в пожарную часть. Поэтому мы относительно спокойно проговорили какие-то правила безопасности. Потом мальчик помолчал и спросил: «А какие дети погибли?» И тут я совершила ошибку, я приблизила к нему огромную трагедию слишком близко. Сделала это ответом – «Они были такие как ты, некоторым из них было по пять лет». К. закрыл лицо руками и попросил больше ничего не говорить.

 

Он тихо ушел в угол и там потом долго ворчал и переживал, делал вид, что наводит порядок на своем столе, а я видела в этих движениях то, как я начинаю убирать на кухне в ситуации, когда мне слишком тревожно. Я не знала, как правильно: подойти сразу и попытаться немного его заслонить от слишком большого несчастья, которое даже я, взрослый человек, до сих пор не могу отодвинуть так, чтобы мне не было так невыносимо, или подождать. В итоге я выбрала подождать. Через какое-то время он подошел ко мне и с независимым видом переспросил, помогает ли самоспас (о нем он узнал на той самой экскурсии в пожарной части) от пожара. И есть ли у нас огнетушитель в машине. Я сказала, что да, самоспас – отличная вещь. И что огнетушитель у нас есть. Он повеселел, а я поняла, что он, наверно, все это время искал способ, чтобы зацепиться за что-то для себя. Я рада, что у нас получилось зацепиться.

Comments

comments

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>